dusty (upthera44) wrote,
dusty
upthera44

Categories:

Любимые отрывки из "Подростка" Достоевского


Я уступчив и мелочен только в мелочах, но в главном не уступлю никогда. В мелочах же, в каких-нибудь светских приемах, со мной бог знает  что  можно сделать, и я всегда проклинаю в себе  эту  черту.  Из  какого-то  смердящего добродушия я иногда бывал готов  поддакивать  даже  какому-нибудь  светскому фату, единственно обольщенный его  вежливостью,  или  ввязывался  в  спор с дураком, что всего непростительнее. Все это  от  невыдержки  и  оттого, что вырос в углу. Уходишь злой и клянешься, что завтра это уже не повторится, но завтра опять то же самое. Вот  почему  меня  принимали  иногда  чуть  не  за шестнадцатилетнего. Но вместо приобретения выдержки я и  теперь  предпочитаю закупориться еще больше в угол,  хотя  бы  в  самом  мизантропическом  виде: "Пусть я неловок, но - прощайте!" Я это говорю серьезно и навсегда.
-------------------------
Может, я очень худо сделал, что  сел  писать:  внутри  безмерно  больше остается, чем то, что выходит в словах. Ваша мысль, хотя бы и  дурная,  пока при вас, - всегда глубже, а на словах - смешнее и бесчестнее.  Версилов  мне сказал, что совсем обратное тому бывает только у скверных людей. Те только лгут, им легко; а я стараюсь писать всю правду: это ужасно трудно!
-------------------------
Не  гаденькое  чувство  похвалиться  моим  умом заставило меня у них разбить лед и заговорить, но  и  желание  "прыгнуть  на шею". Это желание прыгнуть на шею, чтоб признали меня за хорошего  и  начали меня обнимать или вроде того (словом,  свинство),  я  считаю  в  себе  самым мерзким из всех моих стыдов и подозревал его  в  себе  еще  очень  давно, и именно от угла, в котором продержал себя столько лет, хотя не раскаиваюсь. Я знал, что мне надо держать

себя в людях мрачнее. Меня утешало, после всякого такого позора, лишь то, что все-таки "идея" при мне, в прежней тайне, и  что я ее им не выдал. С замиранием представлял я себе иногда, что когда  выскажу кому-нибудь мою идею, то тогда у меня вдруг ничего не останется, так что я стану похож на всех, а может быть, и идею брошу; а потому берег и хранил ее и трепетал болтовни. И вот, у Дергачева, с  первого  почти  столкновения не выдержал: ничего не выдал, конечно, но болтал непозволительно; вышел позор. Воспоминание скверное! Нет, мне нельзя жить с людьми; я и теперь это думаю;
на сорок лет вперед говорю. Моя идея - угол.
-------------------------
Я кончил "идею". Если описал пошло, поверхностно  -  виноват  я,  а  не "идея". Я уже предупредил, что  простейшие  идеи  понимаются  всех  труднее; теперь прибавлю, что и излагаются труднее, тем более что я  описывал  "идею”  еще в прежнем виде. Есть и обратный закон для идей: идеи  пошлые,  скорые  -  понимаются  необыкновенно  быстро,  и  непременно  толпой,  непременно  всей улицей; мало того, считаются величайшими и гениальнейшими, но - лишь в  день своего появления.
-------------------------
- Ты прав, мой друг; но надо же высказать раз навсегда, чтобы уж  потом  до всего этого не дотрогиваться. Ты приехал к нам из  Москвы  с  тем,  чтобы тотчас же взбунтоваться,  -  вот  пока  что  нам  известно  о  целях  твоего прибытия. О том, что приехал с тем, чтоб нас удивить чем-то, -  об  этом я, разумеется, не упоминаю. Затем, ты весь месяц у нас и  на  нас  фыркаешь, - между тем ты человек, очевидно, умный и в этом качестве мог бы  предоставить такое  фырканье  тем,  которым  нечем  уж  больше  отмстить  людям  за  свое ничтожество. Ты всегда закрываешься, тогда как честный вид  твой  и  красные щеки прямо свидетельствуют, что ты мог бы смотреть всем  в  глаза  с  полною невинностью.
-------------------------
Товарищи  смеялись  надо  мною и презирали меня, потому что Тушар стал употреблять меня иногда как  прислугу, приказывал  подавать  себе  платье,  когда  одевался.  Тут   мое   лакейство пригодилось мне инстинктивно: я старался изо всех сил угодить и нисколько не оскорблялся, потому что ничего еще я этого не понимал, и удивляюсь  даже  до сей поры тому, что был так еще тогда глуп, что не мог понять, как я всем  им неровня. Правда, товарищи много  мне  и  тогда  уже  объяснили,  школа  была хорошая. Тушар кончил тем, что полюбил более пинать меня колонком сзади, чем бить по лицу; а через полгода так даже стал меня иногда  и  ласкать;  только нет-нет, а в месяц раз, наверно, побьет, для напоминания, чтоб не забывался. С детьми тоже скоро меня посадили вместе и пускали играть,  но  ни  разу, в целые два с половиной года, Тушар не забыл различия в  социальном  положении нашем, и хоть не очень, а все же употреблял  меня  для  услуг  постоянно, я именно думаю, чтоб мне напомнить.
-------------------------
Совпадение слов опять-таки случай, но все-таки как же знает он сущность моей природы: какой взгляд, какая угадка! Но, если так понимает  одно,  зачем  же совсем не понимает другого? И неужели он не ломался, а и в самом деле не в состоянии был догадаться, что мне не дворянство версиловское нужно было, что не рождения моего я не могу ему простить, а что  мне  самого  Версилова всю жизнь надо было, всего человека, отца, и что эта мысль  вошла  уже в кровь мою? Неужели же такой тонкий человек настолько туп и груб? А  если нет, то зачем же он меня бесит, зачем притворяется?
-------------------------
Утро было холодное, и на всем  лежал  сырой  молочный  туман.  Не  знаю почему, но  раннее  деловое  петербургское  утро,  несмотря  на  чрезвычайно скверный свой вид, мне всегда нравится, и весь этот спешащий по своим делам,
эгоистический и всегда задумчивый люд имеет для меня, в восьмом  часу  утра, нечто особенно привлекательное. Особенно я люблю  дорогой,  спеша,  или  сам что-нибудь у кого спросить по делу, или если меня кто об чем-нибудь спросит: и вопрос и ответ всегда кратки, ясны, толковы, задаются не останавливаясь  и всегда  почти  дружелюбны,  а  готовность  ответить   наибольшая   во   дню. Петербуржец, среди дня или к вечеру, становится менее сообщителен и, чуть что, готов и обругать или насмеяться; совсем  другое  рано  поутру,  еще  до дела, в самую трезвую и серьезную пору. Я это заметил.
-------------------------
Все это я обдумал и совершенно  уяснил себе, сидя в пустой комнате Васина, и мне даже вдруг пришло  в  голову,  что пришел я к Васину, столь жаждая от него совета, как поступить, - единственно с тою целью, чтобы  он  увидал  при  этом,  какой  я  сам  благороднейший  и бескорыстнейший человек, а стало быть, чтоб и  отмстить  ему  тем  самым за вчерашнее мое перед ним принижение.
-------------------------
Волосы его, темно-русые с легкою проседью, черные брови, большая борода и большие глаза не только не способствовали его о характерности, но именно как  бы  придавали  ему  что-то  общее,  на  всех похожее. Этакий человек и смеется и готов смеяться, но вам почему-то  с  ним никогда не весело. Со смешливого  он  быстро  переходит  на  важный  вид, с важного на игривый  или  подмигивающий,  но  все  это  как-то  раскидчиво  и беспричинно... Впрочем, нечего вперед описывать.  Этого  господина  я  потом узнал гораздо больше и ближе, а потому поневоле представляю его  теперь  уже более зазнамо, чем тогда, когда он отворил дверь и вошел в комнату. Однако и теперь затруднился бы сказать о нем что-нибудь точное и определяющее, потому что в этих людях  главное  -  именно  их  незаконченность,  раскидчивость и неопределенность.
-------------------------
Не то чтоб он меня так уж очень мучил, но  все-таки  я был потрясен до основания; и даже до  того,  что  обыкновенное  человеческое чувство некоторого удовольствия при  чужом  несчастии,  то  есть  когда  кто сломает ногу, потеряет  честь,  лишится  любимого  существа  и  проч.,  даже обыкновенное это чувство подлого удовлетворения бесследно  уступило  во  мне другому, чрезвычайно цельному ощущению, именно горю, сожалению о Крафте,  то есть сожалению ли, не знаю, но какому-то весьма сильному и доброму  чувству. И этим я  был  тоже  доволен.  Удивительно,  как  много  посторонних  мыслей способно  мелькнуть  в  уме,  именно  когда   весь   потрясен   каким-нибудь колоссальным известием, которое, по-настоящему,  должно  бы  было,  кажется, задавить другие чувства и разогнать все посторонние мысли, особенно  мелкие; а  мелкие-то,  напротив,  и  лезут.  Помню  еще,  что  меня  всего  охватила мало-помалу довольно чувствительная нервная дрожь,  которая  и  продолжалась несколько минут,  и  даже  все  время,  пока  я  был  дома  и  объяснялся  с
Версиловым.
-------------------------
- Именно, Анна Андреевна, - подхватил я с жаром.  -  Кто  не  мыслит  о настоящей минуте России, тот не гражданин! Я смотрю на Россию, может быть, с странной точки: мы пережили татарское нашествие, потом двухвековое рабство и уж конечно потому, что то и  другое  нам  пришлось  по  вкусу.  Теперь  дана свобода, и надо свободу перенести: сумеем ли? Так же ли по вкусу нам свобода окажется? - вот вопрос.
-------------------------
- Ты, может быть, не знаешь? я люблю  иногда  от  скуки...  от  ужасной
душевной скуки... заходить в разные вот  эти  клоаки.  Эта  обстановка,  эта
заикающаяся ария из "Лючии", эти половые в русских до неприличия  костюмах,
этот табачище, эти крики из биллиардной - все это до того пошло и прозаично,
что граничит почти с фантастическим. Ну, так что ж,  мой  милый?  этот  сын
Марса остановил нас на самом, кажется, интересном месте... А вот  и  чай;  я
люблю здесь чай...
-------------------------
Вы хоть и очень часто бываете какой-то... странный, но вы иногда так оживлялись, что всегда умели сказать меткое слово, и интересовались именно тем, что меня интересовало. Когда  вы бываете "студентом", вы, право, бываете милы и оригинальны. Вот другие  роли вам, кажется, мало идут, - прибавила она с прелестной, хитрой усмешкой. - Вы помните, мы иногда по целым часам говорили про одни только цифры, считали  и  примеривали, заботились  о  том,  сколько  школ  у  нас,  куда  направляется  просвещение. Мы считали убийства и уголовные  дела,  сравнивали  с  хорошими известиями... хотелось узнать, куда это все стремится и что с  нами  самими, наконец, будет. Я в вас встретила искренность. В свете с нами, с  женщинами, так никогда не говорят. Я на прошлой неделе заговорила было с князем -вым  о Бисмарке, потому что  очень  интересовалась,  а  сама  не  умела  решить,  и вообразите, он сел подле и начал мне рассказывать, даже очень  подробно,  но все  с  какой-то   иронией   и   с   тою   именно   нестерпимою   для   меня снисходительностью, с которою обыкновенно говорят  "великие  мужи"  с  нами, женщинами, если те сунутся "не в свое дело"... А помните, как мы о  Бисмарке с вами чуть не поссорились? Вы мне доказывали, что  у  вас  есть  своя  идея "гораздо почище" Бисмарковой, - засмеялась вдруг она. - Я в жизни  встретила лишь двух людей, которые со мной говорили вполне серьезно:  покойного  мужа, очень,  очень  умного  и...  бла-го-родного  человека,  -   произнесла   она
внушительно, - и еще - вы сами знаете кого...
-------------------------
Если б у меня был читатель и прочел всё то, что я уже написал о моих приключениях, то,  нет  сомнения, ему  нечего было бы объяснять,  что я решительно не создан для какого бы то ни было общества. Главное, я никак не умею держать себя в обществе. Когда я куда вхожу,  где много народу, мне всегда чувствуется, что все взгляды меня электризуют. Меня решительно начинает коробить, коробить физически, даже в таких местах, как в театре, а уж не говорю в частных домах. На всех этих рулетках и сборищах я решительно не умел приобрести себе никакой осанки: то сижу и упрекаю себя за излишнюю мягкость и вежливость, то вдруг встану и сделаю  какую-нибудь  грубость. А между тем какие негодяи, сравнительно со мной, умели там держать себя с удивительной осанкой - и вот это-то и бесило меня пуще всего, так что я все больше и больше терял хладнокровие.
-------------------------
А потому, мог ли я не быть раздражен  на себя, видя, в какое жалкое существо обращаюсь я  за  игорным  столом?  Вот почему я уж и не мог отстать от игры: теперь я  все  это  ясно  вижу.  Кроме этого, главного, страдало и мелочное самолюбие: проигрыш унижал  меня  перед князем, перед Версиловым, хотя тот  ничего  не  удостоивал  говорить,  перед всеми, даже перед Татьяной, -  так  мне  казалось,  чувствовалось.  Наконец, сделаю и еще признание:  я  уже  тогда  развратился;  мне  уже  трудно  было отказаться от обеда в семь блюд  в  ресторане,  от  Матвея,  от  английского магазина, от мнения моего парфюмера, ну и от всего этого. Я сознавал  это  и тогда, но только отмахивался рукой; теперь же, записывая, краснею.
-------------------------
Я, может быть, преувеличил и так же виноват в моей мнительности перед ним, как и перед вами. Оставьте это. Что, неужели вы думаете, что во все это время, с самой Луги может быть, я не питал высокого  идеала  жизни?  Клянусь вам, он не покидал меня и был передо мной постоянно, не потеряв нисколько  в душе моей  своей  красоты.  Я  помнил  клятву,  данную  Лизавете  Макаровне, возродиться. Андрей Петрович, говоря вчера здесь о дворянстве, не сказал мне ничего  нового,  будьте  уверены.  Мой  идеал  поставлен  твердо:  несколько десятков десятин земли (и только несколько десятков, потому что  у  меня  не остается уже почти ничего от наследства); затем полный, полнейший разрыв со светом и с карьерой; сельский дом, семья и сам - пахарь или вроде того. О, в нашем роде это - не новость: брат  моего  отца  пахал  собственноручно,  дед тоже. Мы - всего только тысячелетние князья и благородны, как Роганы, но  мы - нищие. И вот этому я бы и научил и моих детей: "Помни  всегда  всю  жизнь, что ты - дворянин, что в жилах твоих течет святая кровь русских князей,  но не стыдись того, что отец твой сам пахал землю: это он делал по-княжески". Я бы не оставил им состояния, кроме этого клочка земли, но зато бы дал высшее образование, это уж взял бы обязанностью. О, тут помогла бы Лиза. Лиза, дети, работа, о, как мы мечтали обо всем этом с нею, здесь мечтали, вот тут, в этих комнатах, и что же? я в то же время думал об Ахмаковой, но любя  этой особы вовсе, и о возможности  светского,  богатого  брака!  И  только  после известия,  привезенного  вчера  Нащокиным,  об  этом  Бьоринге,  я  и  решил отправиться к Анне Андреевне. (Князь Сергей Петрович)
-------------------------
Я полетел на рулетку, как будто в ней сосредоточилось все мое спасение,весь выход, а между тем, как сказал уже, до приезда князя  я  об  ней и не думал. Да и играть ехал я не для себя, а  на  деньги  князя  для  князя  же; осмыслить не могу, что влекло меня, но влекло непреоборимо. О,  никогда  эти люди, эти лица, эти круперы, эти игорные  крики,  вся  эта  подлая  зала  у Зерщикова, никогда не казалось мне все это так омерзительно, так мрачно, так грубо и грустно, как в этот  раз!  Я  слишком  помню  скорбь и  грусть,  по временам хватавшую меня за сердце во все эти часы у стола. Но для чего я не уезжал? Для чего выносил, точно принял на себя жребий, жертву, подвиг? Скажу лишь одно: вряд ли я могу сказать про себя тогдашнего, что был в здравом рассудке.
-------------------------
Была ли во мне злоба? Не знаю, может быть, была. Странно, во мне всегда
была, и, может быть, с самого первого детства,  такая  черта:  коли  уж  мне
сделали зло, восполнили его окончательно, оскорбили до последних  пределов,
то всегда тут же являлось у меня  неутолимое  желание  пассивно  подчиниться
оскорблению и даже пойти вперед желаниям обидчика: "Нате, вы  унизили  меня,
так я еще пуще сам унижусь, вот смотрите, любуйтесь!" Тушар бил меня и хотел
показать, что я - лакей, а не сенаторский сын, и вот я тотчас же  сам  вошел
тогда в роль лакея. Я не только подавал ему одеваться, но  я  сам  схватывал
щетку и начинал счищать с него последние пылинки, вовсе уже без его  просьбы
или приказания, сам гнался иногда  за  ним  со  щеткой,  в  пылу  лакейского
усердия, чтоб смахнуть какую-нибудь последнюю соринку с его фрака,  так  что
он  сам  уже  останавливал  меня  иногда:  "Довольно,   довольно,   Аркадий,
довольно". Он придет, бывало, снимет  верхнее  платье  -  а  я  его  вычищу,
бережно сложу и накрою клетчатым шелковым платочком. Я  знаю,  что  товарищи
смеются и презирают меня за это, отлично знаю, но мне это-то и  любо:  "Коли
захотели, чтоб я был лакей, ну так вот я и лакей, хам -  так  хам  и  есть".
Пассивную ненависть и подпольную злобу в этом роде я мог продолжать  годами.
-------------------------
Все эти последние бессвязные фразы я пролепетал уже на улице. О, я  все это припоминаю до мелочи, чтоб читатель видел, что, при всех восторгах и при всех клятвах и обещаниях возродиться к лучшему и искать благообразия, я  мог тогда так легко упасть и в такую грязь! И клянусь, если б я  не  уверен  был вполне и совершенно, что теперь я уже совсем не тот и что уже выработал себе характер практическою жизнью, то я бы ни за что не признался  во  всем  этом читателю.
-------------------------
Мне приснился совершенно неожиданный для меня сон, потому что я никогда не видал таких. В Дрездене,  в  галерее,  есть  картина  Клода  Лоррена,  по каталогу - "Асис и Галатея"; я же называл ее всегда "Золотым веком", сам  не знаю почему. Я уж и прежде ее видел,  а  теперь,  дня  три  назад,  еще  раз мимоездом заметил. Эта-то картина мне и приснилась, но не как картина, а как будто какая-то быль. Я, впрочем, не знаю, что мне именно снилось: точно так, как и в картине, - уголок Греческого  архипелага,  причем  и  время  как  бы перешло за три тысячи лет назад; голубые, ласковые волны, острова  и  скалы, цветущее прибрежье, волшебная панорама вдали,  заходящее  зовущее  солнце  - словами не передашь. Тут запомнило свою колыбель европейское человечество, и мысль о том как бы наполнила и мою душу родною любовью. Здесь был земной рай человечества: боги сходили с небес и  роднились  с  людьми...  О,  тут  жили прекрасные люди! Они вставали и засыпали счастливые и невинные; луга и  рощи наполнялись их песнями и веселыми криками;  великий  избыток  непочатых  сил уходил в любовь и в  простодушную  радость.  Солнце  обливало  их  теплом  и светом, радуясь на своих прекрасных детей... Чудный сон, высокое заблуждение человечества! Золотой век - мечта самая невероятная из всех, какие были,  но за которую люди отдавали всю жизнь свою и все свои силы, для которой умирали и убивались пророки, без которой народы не хотят жить  и  не  могут  даже  и умереть! И все это ощущение я как будто прожил в этом сне; скалы, и море,  и косые лучи заходящего солнца  -  все  это  я  как  будто  еще  видел,  когда проснулся и раскрыл глаза, буквально омоченные слезами.  Помню,  что  я  был рад. Ощущение счастья, мне еще неизвестного, прошло сквозь сердце мое,  даже до боли; это была всечеловеческая любовь. Был уже полный вечер; в окно  моей маленькой комнаты, сквозь зелень стоявших на  окне  цветов,  прорывался  пук косых лучей и обливал меня светом. И вот, друг мой, и вот  -  это  заходящее солнце первого дня европейского человечества, которое я видел во  сне  моем, обратилось для меня тотчас, как  я  проснулся,  наяву,  в  заходящее  солнце последнего  дня  европейского  человечества!  Тогда  особенно  слышался  над Европой как бы звон похоронного колокола. Я не про войну лишь одну говорю  и не про Тюильри; я и без того знал, что все прейдет,  весь  лик  европейского старого мира - рано ли, поздно ли;  но  я,  как  русский  европеец,  не  мог допустить того. Да, они только что сожгли тогда Тюильри... О, не беспокойся, я знаю, что это было "логично",  и  слишком  понимаю  неотразимость  текущей идеи, но, как носитель высшей русской культурной мысли, я не  мог  допустить того, ибо высшая русская мысль есть всепримирение идей. И кто бы мог  понять тогда такую мысль во всем мире: я скитался один. Не про себя лично я, говорю - я про русскую мысль говорю. Там была брань и логика; там француз был всего только  французом,  а  немец  всего  только  немцем,  и  это  с   наибольшим напряжением, чем во всю их историю; стало быть, никогда француз не  повредил столько Франции, а немец своей Германии, как в то  именно  время!  Тогда  во всей Европе не  было  ни  одного  европейца!  Только  я  один,  между  всеми петролейщиками, мог сказать им в глаза, что их Тюильри - ошибка; и только  я один, между всеми консерваторами-отмстителями, мог сказать отмстителям,  что Тюильри - хоть и преступление, но все же логика. И это потому, мой  мальчик, что один я, как русский, был тогда в Европе единственным  европейцем.  Я  не про себя говорю - я про всю русскую мысль говорю. Я скитался,  мой  друг,  я скитался и твердо знал, что мне надо молчать и скитаться. Но все же мне было грустно. Я, мальчик мой, не могу не уважать моего дворянства.  Ты,  кажется,
смеешься?
Subscribe

  • Dovlatov on Courage

    Истинное мужество в том, чтобы любить жизнь, зная о ней всю правду. -Сергей Довлатов True courage is loving life while knowing all the truth about…

  • Osip Mendalstam at 18 years old

    Дано мне тело – что мне делать с ним, Таким единым и таким моим? За радость тихую дышать и жить Кого, скажите, мне благодарить? Я и…

  • На самом деле мне нравилась только ты

    На самом деле мне нравилась только ты, мой идеал и мое мерило. Во всех моих женщинах были твои черты, и это с ними меня мирило. Пока ты там ,…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment